Н. Морохин, Д. Павлов
"Медвежья потеха" и ее роль в экологической культуре 
Нижегородского Поволжья

Единственной в регионе Нижегородского Поволжья разновидностью чисто драматического словесного искусства, имеющего непосредственное отношение к экологической культуре, можно считать медвежатничество, "медвежью потеху", получившую особое распространение в XVI-XIX вв. у жителей города Сергача и его окрестностей. Этот "способ прокормления себя посредством потехи досужих и любопытных зрителей шутками и пляскою ученых медведей" известный этнограф С.В.Максимов считал одним "из оригинальных промыслов", составляющих "исключительную особенность русского нрава" (Максимов, 1987). Вместе с тем, наряду с русским населением юго-востока Нижегородского Поволжья, этим промыслом занимались и татары-мишари.

Источники, связанные с промыслом, представлены упоминаниями о нем в литературе XVII-XIX вв., статьями описательного и аналитического характера XVIII-XIX вв. и публикациями связанных с промыслом текстов, а также материалами целевых экспедиций для изучения следов промысла, организованных автором работы в 1988-1989 годах. К первым из таких источников можно отнести "Житие протопопа Аввакума", прямо указывающее на то, что встреча известного писателя Древней Руси с медвежатниками произошла на нижегородской земле. Ко вторым - статью в "Прибавлениях к "Санкт-Петербургским ведомостям" (1771), публикации А.С.Гациского (1867), А.Коробкина (1869), П.Альбинского (1887), В.А.Громова (1973). Примечателен очерк русского этнографа конца XIX в. С.В.Максимова "Сергач" (1909), рисующий жизнь медвежатника и его представления о мире. Анализ происхождения и сущности промысла, его языческих корней был предпринят в публикациях Н.И.Савушкиной и А.Ф.Некрыловой (1987, 1988). В совокупности эти материалы дают представление о том, что являл собою сергачский медвежий промысел как таковой и какой элемент составлял в традиционной экологической культуре региона.

Происхождение промысла в округе Сергача справедливо отнести к XVI веку, когда граница Русского государства, проходившая как раз в этих местах, в ту пору лесистых, продвинулась к югу и востоку. Для государственных нужд здесь началось сведение леса (Харитонычев, 1979), крестьяне часто натыкались на берлоги и забирали медвежат к себе, затем их приручали.

Сам же по себе медвежий промысел уходит в еще более глубокую древность и связан с архаичными верованиями человека. Медведь - самый сильный зверь лесов региона, значит, их повелитель. Такое отношение, как показывалось уже, к этому животному воплощалось в его чествовании у русских, мари и эрзи во время зимних и летних календарных праздников. Почтение, которым окружался выученный зверь, восходит к представлениям о медведе-прародителе, тотеме, вере в его прямую связь с плодородием, здоровьем, благополучием. Такое отношение отразилось и в прозвищах, которыми награждался медведь-артист. Его именовали почтительно-шутливо: "Михайло Потапыч" или "Матрена Ивановна" (Некрылова, 1988, с.41). Внешнее сходство медведя с человеком было отмечено еще в древнейшем эпическом фольклоре, где нередко настойчиво проводится мысль об их родстве. Сюжеты о взаимоотношениях человека и медведя многочисленны в русских сказках ("Маша и медведь", "Медведь на липовой ноге", "Вершки и корешки" и др.), в эрзянских эпических песнях ("Мишкат-Машкат" и др.). На признание особых магических свойств за медведем указывает его использование как целителя больных людей (Коробкин, 1869).

Медвежья потеха отчетливо осознавалась как элемент язычества, с этим связаны неоднократные ее запреты, которые провозглашались церковной и светской властью. Однако вероятно, отказываться от обычаев, освященных веками, не так легко, потому, например, сам царь Алексей Михайлович, издав указ 1648 года о запрете медвежьих потех, по-прежнему тратил на них большие деньги и на медвежьи бои (Некрылова, 1988, с.40). Известно, что в борьбе против медвежатничества в регионе участвовал церковный деятель и писатель XVII века Аввакум Петров, за что был наказан воеводой В.П.Шереметевым. В своем "Житии" Аввакум пишет: "Приидоша в село мое плясовые медведи с бубнами и с домбрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и ухари и бубны изломал на поле един у многих и медведей двух великих отнял, одного ушиб, и паки ожил, а другого отпустил в поле. И за сие меня Василий Петрович Шереметев, пловучи Волгою в Казань на воеводство, взяв на судно и браня много... велел меня бросить в Волгу" (Житие протопопа Аввакума, 1934, с.75). Нижегородская медвежья потеха была в ту пору обычным явлением не только в сельской местности, но и в городах: "Бе же в граде том научением дьявольским множество скомрахов, иже хождаху по стогнам града с бубны и с домбрами и с медведьми" (там же).

Развернутое представление о медвежьей потехе впервые дает "Прибавление к "Санкт-Петербургским ведомостям" (1771, 8 июля), где приводится описание подобного зрелища в г.Курмыше Нижегородской губернии. Крестьяне показывали "двух больших медведей, а особливо одного отменной величины, которых они искусством своим сделали столь ручными, что многие вещи к немалому удивлению смотрителей по их приказанию исполняют, а именно: показывают, как хмель вьется, на разных лапах танцуют, подражают судьям, как они сидят за судейским столом, как сельские девки смотрятся в зеркало и прикрываются от своих женихов, как жена милого мужа приголубливает, кто хочет, подают тотчас лапу, показывают, как теща зятя потчевала, блины пекла и угоревши повалилась. Все вышеупомянутое показывано быть имеет в праздничные дни в карусельном месте противу Церкви Николы чудотворца по полудни в 6 часу. Первые места по 25 копеек, вторые по 15 копеек, а последние по 5 копеек с человека. Смотрители впускаемы будут за заплату наличных денег". Примечательно, что источник свидетельствует о том, как высоко ценилась в народе медвежья потеха - называются значительные для того времени суммы денег.

Любовь нижегородцев к подобным зрелищам выразительно изображает в одном из своих очерков Д.А.Ровинский: "Приход вожака с медведем... составлял эпоху в деревенской заглушной жизни, все бежало к нему навстречу - и старый, и малый; даже бабушка Андревна, которая за немотою уже пятый год с печки не спускалась, и та бежит.

- Куда ты это, старая хрычовка? - кричит ей вслед барин.
- Ах, батюшки, - прихлебывает Андревна, - так уж медведя-то я и не увижу, - и семенит дальше." (Некрылова, 1988, с.46).

В свою очередь, непростым и требующим значительных денежных вложений было и само ремесло медвежатника. Найти талантливого медведя и по-настоящему выдрессировать его было далеко не просто: если за медвежонка на особом базаре в Сергаче платили от одного до четырех рублей, то большой выученный зверь стоил больше сотни. Состоятельные медвежатники предпочитали покупать животных, прошедших дрессировку (Некрылова, 1988, с.44). Известно, что своего рода "медвежья школа" существовала у местного помещика в с.Старинское, ныне Пильнинского района. Медведи оттуда особенно ценились (Морохин, 1988).

Нельзя не остановиться на описанных потомками медвежатников способах дрессировки, которые были гуманны, воплощали своеобразные "отношения на равных с медведем", уважение к зверю. Так, чтобы научить медведя "читать", делали книгу с толстыми страницами, а потом закладывали между ними блинчики. Во время выступлений медведь блинчиков в книге не обнаруживал, водил лапами по листам и ворчал, что объяснялось как "чтение по-медвежьи". Однако существенным моментом начала дрессировки было переламывание воли животного, демонстрация того, кто являлся его распорядителем. Исходным считалось обучение медведя хождению на задних лапах и танцам. Для этого делали специальную клетку. Под нее клали хворост и поджигали - что дно клетки, где находился зверь, постепенно нагревалось, вынуждая медведя вставать на задние лапы, на которые заранее надевали лапти. Передние лапы оставались незащищенными. Когда делалось жарко, медвежонок переступал с лапы на лапу, и в это время дрессировщик бил в бубен, закрепляя это действие в связи со звучащим ритмом (там же).

В дальнейшем же отношения человека и медведя становились "равными" и уважительными - иные варианты привели бы к озлоблению зверя, который мог напасть на медвежатника.

Связано это и с другими причинами. Зафиксированные в Сергаче устные рассказы свидетельствуют о том, что вожаки по-настоящему привязывались к постоянному своему спутнику, начинали любить его, делясь с ним всем. Подчас медведь оказывался по сути кормильцем и воспринимался равноправным членом семьи. "...дедушко звал его Мишкой или Михайло Потапычем. На ночь его запирали на крытом дворе, но не привязывали. И на цепь не сажали. Дома он никого не трогал, но все равно его побаивались. Дедушка придет с ним в избу. А ребятишки все на печь прячутся и из-за занавески смотрят, чего там - интересно ведь. Обычно дедушка в дом его заводил перед тем, как с ним куда пойдет. Обувается, собирает в мешок вещи: "Мишка, принеси мне то-то". Ну, Мишка встанет на задние лапы и пошел. И лапти ему притащит, и поесть - словом, что просят, все. А потом дедушка есть садился. Себе просит чашку принести и Мишке тоже. Сам ложкой хлебает, Мишка - так. Поедят они, и говорит дедушка: пошли, мол. Взвалит мешок - и на заработки. Дедушка вдовый был - пять детей на нем. Так он дом на старшего сына оставлял, а сам уходил хлеб добывать. И хватало." Медвежатники воспринимались даже их родственниками как особые люди, которые "знают слово на зверя" и могут спастись от стаи волков, заговорив животных.

Отхожий промысел был настолько распространенным, что практически в большинстве дворов Сергача и ближайших сел (Андреевка, Кочко-Пожарки, Ключево, Шубино и др.) был медведь. Масштабы его были таковы, что медвежатники расходились из Сергача на заработки по всей стране, выступали на Украине, в Польше. Сохранились устные рассказы, свидетельствующие о том, что медвежатники ходили в Германию, Францию, Италию, Польшу, Венгрию и даже Великобританию.

Медвежатники - это непременно люди острые на язык, способные весело и складно комментировать происходящее, импровизировать. А.Ф.Некрылова делит представления на три условные части: пляска медведя с "козой", изображаемой подростком - учеником медвежатника, выступления зверя под прибаутки поводыря и борьба медведя с хозяином или "козой". После основной части комедии, проиллюстрировав все прибаутки хозяина, медведь подминал под себя "вечно неприязненную козу-барабанщика", когда тот схватывался с ним побороться. Затем снимал "с хозяйской головы шляпу и, немилосердно комкая", надевал ее на себя, "к немалому удовольствию зрителей", которые, однако же начинали пятиться, шел к ним за сбором. Зрители и опускали "туда яйца, колобки, ватрушки с творогом, гроши и другую посильную оплату за потеху" (Максимов, 1909. с.76-83).

Своеобразна эстетика медвежьей потехи, на которой останавливается А.Ф.Некрылова (1988, с.56). Поскольку медведь - главный герой представления, все внимание приковывается к нему. В первую очередь обыгрывается сама его фигура: как только зверь становился на задние лапы, зритель невольно начинал его сравнивать с собой, соотносить с разными типами людей. И тогда вдруг оказывалось, что пластика медведя, его внешний облик - неуклюжесть, косолапость, нечленораздельная "речь" - рев, ворчание - все это черты недалекого, нескладного и обычно невезучего простолюдина - традиционного комического персонажа многих фольклорных жанров. Hепропорциональная с человеческой точки зрения анатомия медведя делала возможным использование разного рода смешных ходов: короткие ноги зверя создавали впечатление спадающих штанов.

Ограниченные, элементарные действия и жесты медведя вызывали смех лишь тогда, когда их сопровождали пояснения хозяина. Это был смех над неожиданной трактовкой поведения медведя, над смелым сопоставлением его с человеческим. Примеры брались всегда из обыденной жизни, и степень комизма была самой разной: от беззлобного доброго юмора (как малые ребята на палочке катаются и за горохом лазают) и снисходительной насмешки (как старательно девица румянится, в зеркало смотрится) до злого высмеивания солдатской муштры, сатиры в изображении обычаев крепостничества (как барыня оброк собирает, барин "ухаживает" за крепостными девками, бабы на барщину и с барщины ходят).

Выразительный эпизод истории медвежатничества связан с Отечественной войной 1812 года - это медвежий парад. О нем в Сергаче записано предание, показывающее в частности, масштаб промысла. Оно повествует о том, как на масленицу по предложению капитана-исправника в 1813 году был устроен медвежий парад. Он должен был продемонстрировать пленным французам мощь России и подтвердить правоту сергачан в споре с французским полковником. который утверждал. что силы у русских кончились. "Нас так просто не победишь. У нас еще медведи есть. Сформируем полк из них," - шутят сергачане в разговоре с пленными".

"И вот окрестные медвежатники получают приказ - за неделю обучить своих медведей ходить строем и исполнять команды "на руку", "на плечо" с оружием. За это обещано было вознаграждение.

В первый день масленичной недели капитан-исправник пригласил французов на базарную площадь. И в назначенный час на площадь под горой собрались медвежатники со зверями. Было их от тысячи двухсот до тысячи шестисот. Построились они вместе с вожатыми и пошли по главной улице к базару. Несколько раз им командовали "на плечо", медведи поднимали деревянные ружья одинакового образца, которые сделали к параду. А когда командовали "на руку", они их опускали, как будто переходят в атаку.

Французы у стены теснились, смотрели на это, рты разинули. А полковник с краешку стоял, и один большой медведь, то ли к французскому духу непривычен был, то ли пенсне у полковника блестело, то ли надушился он сильно, словом, этот медведь подошел к нему и как рыкнет!

Так денщик этого полковника потом несколько дней отмывал.

И эти французы домой из плена писали, есть, мол, в России такой город Дергач, там медведи по улицам ходят и против нас воевать готовятся. Нечего больше в Россию войной ходить!"

Есть основания полагать: с этим парадом связано то, что на Западе именно медведь стал символом могущества России.

Со второй половины XIX в. промысел постепенно угасает. События, последовавшие за реформой 1861 года, внесли немало нового в крестьянскую жизнь. Медвежья потеха оказалась в ряду тех явлений, которые с трудом вписывались в формирующийся иной уклад сельской жизни. Исчезновение этого вида народного искусства было ускорено указом Сената о запрещении медвежьей комедии и расстрелом дрессированных животных в Сергаче в 1870 году, однако последние медвежатники давали представления даже в начале XX века. Это Петр Ручин, Федор Золотов, Николай Зудов, Сарвай.

Подводя итоги сказанному, следует остановиться на роли медвежатничества в системе традиционной экологической культуры региона.

Медвежатничество было тем уникальным видом народного искусства, которое позволяло человеку общаться непосредственно с прирученным заведомо опасным зверем и осознавать его как доброго, похожего на человека. В целом гуманные способы воспитания животных и отношений с ними способствовали утверждению в сознании людей важной мысли о необходимости паритета во взаимодействии с природой, на что она отвечает добрыми, радующими человека движениями. Медвежатничество реализует не удовлетворяемую иными средствами потребность человека в общении с дикой природой среди разрушаемого ландшафта.

Медвежатничество складывается в нижегородском Поволжье как чрезвычайно удачное использование его многогранного пограничного положения и задаваемых этим условий - природных, экономических, социальных, оказывается специфичным для региона на протяжении как минимум трех столетий. Базой для этого своеобразного искусства становятся субстратные языческие явления в мировосприятии жителей региона.