Критика экономической оценки биоразнообразия

Значительным тормозом на пути распространения экоэтических идей в охране дикой флоры и фауны является сугубо прагматически-экономическая оценка.

Экономическая ценность биоразнообразия не эквивалентна истинной ценности и его роли в дикой природе. Биоразнообразие обладает массой ценностей, экономическую стоимость которых почти или вообще невозможно подсчитать: воспитательной, религиозной, этической, эстетической, духовной, символической, внутренней и т.д. Ценность ландыша или белки не всегда равна их цене. Давайте вспомним парадокс А. Смита, что ценность воды выше ценности алмаза, но алмаз имеет большую цену, чем вода.

Апеллирование к экономическим, корыстным аргументам в охране биоразнообразия пробуждает низменные чувства людей. Опора только на экономические аргументы нежелательна и для самых защитников животных и растений, так как превращает их в «природопользователей» с их убогой «рыночной» философией.

Профессор МГУ, д.э.н. В.Н. Бобылев считает иначе: «Чем выше экономическая ценность природных объектов, тем больше вероятность, что принятые экономические решения, воплощенные в рыночных проектах и программах, будут эколого-сбалансированными, учитывая интересы охраны среды и экономии природных ресурсов» (10).

По его мнению, в общую экономическую ценность (стоимость) биоразнообразия может входить прямая стоимость использования (туризм, лесозаготовки, охота, рыболовство); косвенная стоимость использования (экологические функции), и стоимость отложенной альтернативы — потенциальные выгоды от использования биоразнообразия в будущем (10). Однако, В.Н. Бобылев никак не ответил на два вопроса: как быть с оценкой неэкономических ценностей биоразнообразия, и как быть с оценкой тех видов дикой фауны и флоры, которые не имеют никакой экономической ценности для человека, например, занесенное в Красную книгу России насекомое — толстун многобугорчатый. Или они остаются за чертой обсуждаемого вопроса?

Американский экофилософ Холмс Ролстон III пишет: «Большинство вымирающих видов не имеет ресурсной ценности. Нищенский тик (Bidens spp) с его колючими семенами, является серьезным неудобством для многих жителей США. Один из видов этого растения — тик морского прилива (B. bidentoides), отличающийся слегка от других, находится на грани исчезновения. Он совершенно не представляется потенциальным ресурсом, и его исчезновение людьми будет только приветствоваться» (16).

Любопытно узнать, какую цену даст этому исчезающему колючему «сорняку», господин Бобылев?

Рекомендации В.Н. Бобылева и его коллег-экономистов в конечном итоге влекут нас к такой дикой морали, когда хорошим считается то, что можно съесть или продать. Лось имеет ценность, так как его можно скушать, дуб имеет ценность, так как его можно срубить на лесоматериалы и продать. Остальные виды биоразнообразия, не имеющие экономической цены для нынешних и будущих поколений людей, по Бобылеву никакой ценности не имеют. Мы считаем, что это не так. Все виды дикой флоры и фауны являются высочайшими творениями сложнейшего и длительного эволюционного процесса. И не имеют цены. Ибо бесценны (11).

Еще одна серьезная проблема при экономической оценке биоразнообразия возникает при использовании методик подсчета. Экономисты часто применяют метод опроса населения, оценивая «готовность платить» людей за охрану того или иного вида фауны и флоры. На основе полученных в результате данных во многом базируются их расчеты.

Московские экологи И.Е. Каменкова и А.С. Мартынов критикуют этот способ: «Нам представляется, однако, что выяснение «готовности платить» с помощью непосредственных опросов населения в наших условиях менее надежны… и вряд ли сопоставимы с зарубежными данными. Причиной тому — особая ментальность человека, воспитанного в условиях социалистической экономики и привыкшего с легкостью оперировать миллиардами и триллионами «безналичных» рублей в полной уверенности, что держать в своих руках эти деньги ему все равно никогда не придется» (52).

Биоразнообразие — это не просто ресурс, созданный природой для удовлетворения человеческих потребностей. Это, прежде всего, огромное количество жизней, каждая из которых священна, обладает собственным достоинством, целью и свободой. Бросив биоразнообразие на весы рынка, мы тем самым значительно упрощаем его оценку. Ведь рынок, по сути, определяется людьми с низкой потребительской культурой, которым не нужны уникальные произведения искусства, архитектуры, редкие виды флоры и фауны. Рыночные отношения, переросшие в последнее время в рыночный тоталитаризм, опасны для природоохраны именно тем, что снижают этические нормы.

Поэтому необходимо отказаться от экономических расчетов как универсальной модели рационального взвешивания. Оценить рыночную стоимость биоразнообразия также невозможно, как оценить рыночную стоимость Бога. Если встать на этическую точку зрения, то, как справедливо пишет А. Гиляров, «вопрос о выгоде в охране какого-то вида излишен, так как уже сама постановка подобного вопроса свидетельствует о неэтичном подходе» (359).

Нельзя не согласиться и с д.г.н. Б. Родоманом: «Рыночная экономика с гуманизмом и экологией не совместима. Рынок — такое же полезное достижение человечества, как использование огня, но огонь хорош на своем месте — в топке, печи, камине. Если он выходит из своего вместилища, то начинается пожар» (538). Охрана природы, заповедное дело, так же как высокое искусство, никогда не являлись и не могут быть территорией рыночных отношений.