Охрана природы у нацистов?

Обращение к природе как к решающему авторитету в социальных вопросах становится самым обычным делом с середины XX в. Персонифицированная Природа мстит тем, кто ею злоупотребляет. Вот типичное высказывание одного немецкого инженера: "Природа в конечном счете всегда мстит за всякую радикальную попытку заменить естественные условия неестественными"1. Впрочем, персонификация заходит и дальше. Природа мыслится как живая Муза; так, доктор Эрнст Рудорф убежден, что "на почве ущербной, деградировавшей Природы никогда не смогут пробиться ростки поэзии"2. Рудорф, лидер немецкого природоохранного движения перед Первой мировой войной, может служить примером взаимосвязи между охраной природы, антимодернизмом и шовинизмом. Он жалуется, что "мир с каждым днем американизируется, и становится всё омерзительней", а издаваемый им журнал "Охрана родной земли" провозглашает, что "есть куда более высокие, более идеалистические цели, чем вечная забота о своей мошне. Жизнь каждого индивида опустошается с опустошением и разорением родной земли"3.

Гуго Конвенц, глава Государственного агентства охраны памятников природы, также тесно связывал любовь к родному дому, родной земле и природе4, как и натуралист Конрад Гюнтер, ставший впоследствии отъявленным расистом: "Без природы нет любви к природе, а без любви к природе невозможна любовь к Отечеству"5. Связь между ними простая: "Природа усиливает и стимулирует не только чувства германца, но и саму его личность, в особенности такие ее черты, которые стремится культивировать сегодняшняя Германия: героическую целеустремленность, чувства общности и верности... Ибо в природе главный закон - борьба; это демонстрируют нам по сей день растения и животные... Наиболее впечатляющую картину этой борьбы открывает нам девственный лес... Если мы будем водить нашу молодежь в подобные места, она впитает эту героическую идею самими порами. Вот почему так необходимо сохранить повсюду вокруг нас непотревоженную, девственную природу"6. "По мере развития этих идей,- продолжает Доминик,- доводы в пользу охраны природы начинают перемежаться с народническими идеями. Больше всего распространена была вера в то, что ландшафт однозначно определяет национальный характер"7. Naturschutz и Heimatschutz были тесно связаны еще с начала 1800 годов. Проследить эту связь можно уже у Александра фон Гумбольдта, но лишь с середины XX в. к ней присоединяются "народнические" концепции - как в "Естественной истории германского народа" у Вильгельма Генриха Риля: "Мы должны сохранить леса ... чтобы пульс народной жизни продолжал биться тепло и счастливо, чтобы Германия оставалась германский"8. Нацист Г.Ф. Випкин-Юргенсман, занимавшийся планированием ландшафта, восторгался германской способностью слиться воедино с окружающей природой: "Снова и снова наша кровь воспламеняется любовью к ландшафту, к растениям, и чем больше мы стараемся ее понять, чем серьезнее ищем ей причины, тем скорее нам приходится признать, что чувства, возбуждаемые в нас гармоничным ландшафтом, чувства глубинного родства с растениями принадлежат к врожденным биологическим законам, неотделимым от вашего бытия"9. Жаль, что нацистские консерваторы так и не смогли проникнуться этим чувством в отношении своих братьев по человечеству: факт, над которым стоит поразмыслить.

Подобные романтические настроения уже в начале века давали вполне практический эффект. "Националистическая "Охрана природы" добилась неожиданных и конкретных результатов в 1913 г. на конференции в Берне,- сообщает Доминик,-созванной для координации международных природоохранных усилий. На этой конференции германский представитель Гуго Конвенц настаивал на том, что защита природы есть часть защиты Отечества и "составляет, таким образом, часто национальную задачу". Ему удалось торпедировать все попытки создать международную организацию по охране природы"10.

В своем первоклассном исследовании о ландшафтном планировании в Германии между 1918 и I960 гг. Герт Грёнинг и Йоахим ВольшкеБульман привлекли внимание и к более зловещим связям между охраной природы и ландшафтным планированием, - с одной стороны, и расистскими утопиями национального избранничества, с другой11. Они предупреждают о "необходимости для всякого движения выработать свою эксплицитную политическую философию, поскольку только так можно предотвратить политические злоупотребления движением"12.

Вальтер Шенихен, преемник Конвенца на посту директора Государственного управления по охране природы, продемонстрировал тесную связь между охраной природы и расовой гигиеной в Германии. Задолго до 1933 г. он стал "пламенным пропагандистом таких протонацистских идей, как евгеника, селекция и специальные мероприятия по поддержанию чистоты расы"13. По его убеждению "в школе - самое позднее в десятом классе - необходимо преподавать расовую теорию, хотя бы в порядке общего введения, а также знакомить учеников с мерами по сохранению чистых линий наследственности. Только таким путем новое государство сможет рассчитывать на доверие и понимание широчайших слоев населения и проводить легальное регулирование..."14. Будучи фанатичным колониалистом, он называл утрату колоний в 1918 г. вопиющей несправедливостью15. "Преподавание естественной истории призвано не дать умереть колониальной этике. Этой цели превосходно служат рассказы о тайнах африканского вельда, о чудесах тропических джунглей, раздувающие искры юношеского романтизма в пламенное стремление возродить Германскую колониальную державу"16.

И все же до поры до времени эти идеи оставались только идеями: индустриализация и милитаризация развивались независимо от них. Был разработан безумный проект о возвращении всей природы в Германии в "дикое" состояние: сельскохозяйственное жизненное пространство должны были предоставить после войны новые завоеванные территории. В. Мюнкер, лидер движения Heimat und Naturschutz писал: "Просторы, открывающиеся перед нами на востоке, ставят наше скудное сельское хозяйство в совершенно новое положение. А наша победа над Англией должна еще больше поправить положение... Не пора ли наконец переориентироваться на охрану природы, как ни мало значения мы придавали ей до сих пор?"17.

Шенихен разрабатывал план расширения Беловежской пущи с 46 до 2600 км2 в рамках новой стратегии планирования национальных парков, а в марте 1940 г. проф. Хек, зоолог, опубликовал "Новые задачи охраны природы - национальные парки для расширившейся Германии".

Еще более зловещий характер приобрела работа по ландшафтному планированию при Генрихе Гиммлере в связи с подготовкой завоеванных территорий для заселения немцами. Как высказывался один из членов группы планирования, "взаимодействия между людьми и населяемой ими землей имеют первостепенное значение для дальнейшего развития или уничтожения человечества. Вот почему забота о земле для нас, немцев,- главная этическая заповедь после заботы о крови"18.

Оберфюрер СС К. Мейер, глава нацистского управления ландшафтного планирования, позднее (1955) занимавший кафедру ландшафтного планирования в Техническом университете Ганновера: "Для нас, националсоциалистов, планирование есть выражение ответственности перед народом и государством. Мы стремимся не только к полному планированию пространства и хозяйства, но и к созданию здоровой структуры общества и преобразованию жизненного пространства в соответствии с требованиями тевтонской расы"19.

Эта группа отвечала специально за ландшафтное планирование в "аннексированных восточных территориях". В своей книге Landscharrsbibel Випкинг-Юргенсман раскрывает негативную сторону нацистского расового ландшафтного планирования, доказывая, что другие культуры уродуют свою землю: "Форма ландшафта всегда отражает характер населяющих его людей. Это может быть мягкая сдержанность души и духа, а может быть гримаса бездушия или человеческой и духовной испорченности... В любом случае ландшафт - четкое выражение того, что раса чувствует, думает, делает и создает... Вот почему германские ландшафты так разительно отличаются от польских и русских - настолько же, насколько различаются люди. Кровожадная жестокость восточных рас неизгладимо запечатлена в гримасах их родных ландшафтов"20.

Тем самым было дано идеологическое обоснование разрушению "еврейских городов" и массовому изгнанию восточно-европейцев из их деревень. Об этих планах сообщил Мейер на конференции в Познани всего через 14 недель после завершения польской кампании21.

Фактором, ускорившим скатывание от идей национальной охраны природы к нацистскому консерватизму, стали деморализующие последствия Первой мировой войны. В 1920 г. Zeitschrift fur Vogelschutz 1 (1920): 33 пишет: "Индивид должен вновь осознать, что его благополучие неотделимо от благополучия страны в целом, а выродки, неспособные этого понять, должны быть репрессированы, чтобы не могли и далее отравлять весь общественный организм"22. Эта идея была равно враждебна как капитализму, так и коммунизму. К тому же она была неотделима от сильного расового чувства. Так, Verein Naturschutzpark усматривал параллель между исчезновением рыбы из загрязненных немецких рек и наводнением Германии полчищами "немытых хорватов и поляков"23.

Если верить Доминику, активнее всех среди этих природозащитников-расистов был профессор Пауль ШульцеНаумбург, архитектор, проектировавший загородные дома для состоятельной публики, с 1904 по 1914 г.- председатель Deutscher Bund Heimatschutz. В третьем издании его Gestaltung der Landschaft он писал в 1928 г. "об угнетающем расползании по миру интернациональной демократии... не связанной больше с родиной"24.

Примерно в это же время он входил в литературный кружок в Мюнхене, членами которого состояли также Альфред Розенберг и Рихард Дарре (Blut und Boden), и был одним из виднейших ораторов Розенберговского Kampfbund fur deutsche Kultur. Позднее он стал делегатом от нацистской партии в Рейхстаге. Любопытно, что и евреи, пытаясь отвести от себя обвинения в пренебрежении к окружающей природе, публиковали такие книги, как труд С. Лихтенштедтера Naturschutz und Judentum: ein vernachlassigtes Kapitel judischer Sittenlehre (Frankfurt/Main, 1932)25

"Правда, для самого фюрера Naturschutz и Heimatschutz были не более, чем две быстро пройденные ступеньки на подъеме к вершинам мирового владычества",- пишет Доминик. Однако нацистская идея Blut und Boden подходила чрезвычайно близко к подлинным целям природоохраны (Рихард Вальтер Дарре)26. Со своей стороны и социалдемократы выступали в защиту окружающей среды и эстетики ландшафта (их законодательные попытки были блокированы нацистами).

Но романтическое миросозерцание нацистов было куда созвучнее стремлениям защитников природы, чем инструментальный рационализм СДП.

Вальтер Шенихен, переименовавший в 1928 г. журнал Die Zeitschrift fur Naturdenkmalpflege в Monatsschrift fur alle Freunde der deutschen Heimat, заявлял пять лет спустя на конгрессе, посвященном основанию Reichsbund fur Volkstum und Heimatschutz в октябре 1933 г.: "Охрана природы касается не только находящихся под угрозой видов птиц и редких растения, не только дюн, болот и лесов... Она касается в первую очередь людей, а здесь у нас - в первую очередь германцев".

И далее: "Слова "народный" или "национальный" можно произносить только с любовью... Но в официальной Германии ни один из произносивших их не находил слушателей - пока не явился фюрер и не завоевал все сердца своей пламенной проповедью: долой либерально-марксистский рационализм, уводящий всю нашу культуру прочь от природы... Назад к древней мощи крови и почвы; в них источник жизни всего нашего народа"27.

СССР

Множество аналогичных примеров дает и советское общество. Появившаяся в 60е годы русская Новая Правая дала знать о себе не только в литературе (деревенщики), но и в журналах ("Наш современник", "Огонек", "Вече", "Молодая гвардия") и социальных организациях (Память, ВООПИК). Фаддей Шипунов - активист движения за чистоту Волги, может служить образцом характерной комбинации религиозности, идеализации крестьянства и антикосмополитизма (кодовое слово, обозначающее в советском контексте антиинтеллектуализм и антисемитизм). Этические категории для него - просто выражение Великого Духа, которому мы причастны.

Глубинная экология

Моррис Берман

Моррис Берман в своей книге Coming to our senses и других предлагает оригинальную теорию единства человека и космоса, нашего тела и души. Изначально мы не сознавали своего отдельного Я. Впоследствии единство нарушалось в процессе эволюции и индивидуации (но ведь даже самцы морского льва - индивидуалисты настолько, что защищают свои гаремы от других самцов!). Берман апеллирует к неконвенциональным путям познания (даже плоть обладает памятью о порядке и беспорядке, к которым мы якобы можем получить доступ благодаря технике йогического дыхания, ЛСД, технике перерождения).

В чем смысл этого желания вернуться "внутрь яйца", освободив нашу жизнь от так называемого "дуализма"? Предполагается, что такое дуалистическое отчуждение действительно существует, что от него можно излечиться и что желанное "единство" почему-то заведомо превосходит онтологически наше нынешнее "расколотое" существование. Но обязаны ли мы принимать на веру заявление Бермана о том, что наше "Эго" искажает природную гармонию?

В самом деле, как мог продукт гармонической природы вдруг оказаться "неестественным", отчужденным дуалистическим ренегатом? Вот вопрос, на который не в силах ответить поборники погружения назад в природу. Впрочем, они его и не ставят: на их взгляд, их отказ признавать результаты миллионов лет эволюции человечества не противоречит их вере в непогрешимость природы.

Круглый стол

Американский историк Дональд Уорстер убежден в том, что некоторые агроэкосистемы, такие, как, например, филиппинская, где на одном поле выращиваются одновременно по сорок различных культур, лучше всех прочих в некоем абсолютном смысле. "Ландшафты, создающиеся в результате подобных традиционных практик, представляют собой тщательно интегрированные функциональные мозаики, сохраняющие мудрость самой природы"28,- пишет Уорстер. Он выдвигает новые ценности стабильности, неизменности и уважения к требованиям межродовой этики в противовес ценностям изменения, инновации, роста и полезной продуктивности. Я в большой степени разделяю ценности, предлагаемые Уорстером, однако настаиваю на том, что любые цели, которые люди ставят перед собой, обусловлены культурным развитием (и только в этом смысле могут быть названы "естественными"), и что мы обязаны нести ответственность за наши ценности, признавая, что они - наш собственный выбор, а не абсолютные Заповеди Природы, которым мы должны следовать. Никто, кроме экологических детерминистов, не может рассматривать организацию человеческого общества как "большее или меньшее отклонение от стабильного экологического идеала",- если воспользоваться словами Ричарда Уайта, единомышленника Уорстера29.

Взгляды технократов

"Евангелие эффективности"

Огромную роль в ревизии экологической историографии в США сыграла вышедшая в 1959 г. книга Самуила П. Хейса "Экология и апостолы эффективности: Прогрессивно-экологическое движение 1890-1920". Хейс исследовал господствовавшее тогда убеждение, сформулированное, в частности, историком Леонардом Бейтсом, что прогрессивная экология есть "завершение американской демократии". Хейс обнаружил, что значительную часть этого движения (его лозунг, выдвинутый Джиффордом Пинчотом: "Наибольшее благо для наибольшего числа людей на наиболее долгий срок") составляли недавние выпускники первых американских профессиональных программ управления ресурсами (лесное дело, геология, водные ресурсы), стремившиеся получить преимущественное право - в качестве экспертов - распоряжаться этими ресурсами во имя "общего блага".

Но кое-что эти эксперты скрывали и от самих себя, и от широкой публики, а именно, что и они неизбежно принимали решения касательно природных ресурсов на основании определенных политических воззрений. В их случае воззрения были таковы: рационализировать расходы в наиболее расточительных областях американской жизни, оживить сельское хозяйство и снять "ослабляющие" страну конфликты между трудом и капиталом путем интенсивного государственного регулирования. Все это должно было быть осуществлено под их "беспартийным" контролем, на основе "непредвзятой" технической экспертизы, разумеется, их собственной. Дух "надклассовости" владел технократами, ставившими себя выше всяких политических игр. Как пишет Хейс, "более широкое значение природоохранного движения связано с той ролью, которую оно сыграло в превращении децентрализованного, нетехнического, слабо организованного общества, где расточительство бежало наперегонки с неэффективностью, в высокоорганизованное, техничное общество с центральным планированием и управлением, которое эффективно и целесообразно могло отвечать на новые требования все усложняющегося мира... Эти задачи требовали общественного вмешательства... Они требовали также новых методов администрирования, самого полного использования новейших научных достижений и квалифицированных кадров экспертов... Тогда-то было проповедано новое "Евангелие эффективности"...

Теодор Рузвельт свято верил, что социальные и экономические проблемы следует решать не силовой политикой, но с помощью экспертов, которые предпримут научные исследования и выдадут оптимальные решения. Его вера в прикладную науку была почти безгранична"30

Суммируя идеологию проповедников нового Евангелия, Хейс констатирует:

"Главное значение природоохранного движения заключалось в его политических импликациях: кто и как должен принимать решения касательно природных ресурсов? Всякая проблема, связанная с ресурсами, порождает конфликты. Как разрешать их: через партийную политику, компромисс между противостоящими группировками или через суд? Для экологов все эти пути были неприемлемы - они означали прямое предательство их Евангелия эффективности. Все решения относительно развития и использования ресурсов, размещения фондов и распределения вложений должны принимать эксперты, используя технические и научные методы... Центральный пункт их Евангелия - рациональный научный метод принятия базовых технологических решений единой центральной властью"31.

Культ Вернадского и ноосферы

Большое впечатление произвела на меня недавно статья в журнале "Природа", написанная нижегородским философом Владимиром Александровичем Кутыревым. Это было, возможно, первое опровержение утопической и научно-несостоятельной идеи, что космос в один прекрасный день будет рационально управляться человеческим разумом. Кутырев приводит необычайно эффектную цитату из юбилейной статьи В. Барсукова и А. Яншина в Вестнике АН (1988. № 6. С. 56): "По мысли В.И. Вернадского, ноосфера - это гармоническое соединение природы и общества, это торжество разума и гуманизма, это слитые воедино наука, общественное развитие и государственная политика на благо человека, это мир без оружия, войн и экологических проблем, это мечта, цель, стоящая перед людьми доброй воли, это вера в великую миссию науки и человечества, вооруженного наукой"35.

Может быть, планирование именно в России так легко принимают за панацею потому, что чересчур боятся хаоса и потери управляемости. Люди готовы смириться с индивидуальным бессилием, чтобы избежать противоположной крайности - анархии. Однако мы не должны забывать о том, что хаос зарождается на плодородной почве авторитаризма, там, где нет индивидуальной ответственности и привычки считаться с интересами других. "Планирование" и хаос - две стороны непрерывно возобновляющегося процесса, который можно остановить, лишь развивая подлинную общность сознательных, ответственных индивидов.

Для тех, кто стремится к триумфу разума в космическом масштабе (космисты), равно как и для тех, кто идеализирует природу, реальные живые люди "как они есть"- лишь помеха на пути к желанной мировой гармонии. Поэтому все космисты, по Кутыреву, в конечном счете приходят к мысли о "Новом человеке"- то ли сверхчеловеке, то ли гуманоиде, который не станет мешать дальнейшему прогрессу мысли и технологии33. Мы не можем подробно рассматривать здесь адептов Константина Циолковского и Николая Федорова; или поразительное сходство этого рода идей со сталинистской идеологией великого преобразования природы, с идеями Горького, например34. Стремление к насильственной переделке людей, какими бы благими целями оно ни руководствовалось (включая "гармонию с природой"), всегда остается чрезвычайно опасным, чему свидетель - вся советская история. И культ ноосферы, и культ природы равно игнорируют индивидуальную ответственность и отвергают компромисс с несовершенной реальностью. Перед лицом этой опасности одинокий голос Кутырева предостерегает: нам нужны реалистические надежды и исполнимые утопии35.

Массы и классы

Парки как форма классового подавления

Как и многие другие, я всегда думал, что заповедники - вещь несомненно хорошая; так я думал до тех пор, пока не познакомился ближе с тайной историей парков. Карен и Кеннет Ольвиги в статье, опубликованной лет 16 назад, впервые открыли мне новую точку зрения на предмет: "девственная природа" одного может быть необитаемой землей для другого; в определение границ заповедников вмешиваются иногда классовые интересы, и лакомые кусочки страны огораживаются, превращаясь в недоступные для простых смертных зоны отдыха элиты. Если все это звучит слишком академично, рассмотрим два примера, разбираемых Ольвигами: Шотландию и Виргинские острова.

Идеология "естественного" парка

Современный взгляд на идеальное или нормативное состояние природы, как естественной декорации, начал складываться в Британии в XVII-XVIII вв., воплотившись в английском ландшафтном парке36. Представление о нормативной природе менялось: от паркообразного "окультуренного ландшафта" к девственной "дикости" в конце XVIII в. Именно этот идеал лежит в основе американского идеала нормативной природы и воплощен в наших национальных парках.

Так вот, Ольвиги обнаружили, что этот новый взгляд возник как социальная конструкция носителей капиталистического просвещения в Шотландии. "Дикая природа" была для них той ареной, на которой древние охотники и пастухикочевники "с копьем и лирой" боролись в одиночку за выживание и преследовали свои индивидуалистические цели, выковывая "характер". Оправданием подобным взглядам служили Оссиановы мифы, прославлявшие "первобытную" романтику дикой Шотландии и впоследствии разоблаченные, как подделка XVIII в. На самом деле и эти мифы и эти взгляды послужили, согласно Ольвигам, оправданием массового изгнания крестьян из горных областей Шотландии и превращения страны в "дикий" охотничий заповедник для дворян37.

Ольвиги описывают преломление того же мифа в Америке: "крещение дикой природой... бродяги-ковбоя с его неизменным шестизарядным револьвером и банджо... считалось главным условием возникновения национального прототипа - свободного американского индивида"38. Что касается национальных парков, то даже любители природы, никогда не бывавшие западнее Нью-Йорка, "считали Национальные парки заповедниками стабильности в стремительно меняющемся мире, последними местами, где скалы, деревья и ручьи еще остались такими, какими были испокон веков"39.

Начальник Службы национальных парков Стивен Мазер видел в них "национальные музеи нашей американской дикой природы... выставочные залы первобытных американских ландшафтов"40.

Между тем все, кажется, забыли о том, что в течение тысячелетий все эти места, и Йеллоустон, и Йосемит, и Маунт Дезерт, и Великий Каньон и другие были населены туземными племенами Америки. Ольвиги пишут: "Самим индейцам было запрещено оставаться на территории заповедника, и первым туристам, посетившим Йеллоустон, то и дело мешали любоваться достопримечательностями армейские подразделения, прочесывавшие местность, чтобы очистить ее от индейцев. Сегодня туристам уже никто не мешает наслаждаться тем, что называют "девственной природой" Йеллоустона, ничто не нарушает иллюзию. Однако службам парка приходится с каждым годом тратить все больше труда и денег на поддержание "естественной" красоты ландшафта, созданной веками индейского землепользования - контролируемым выжиганием участков леса и другими методами"41.

Для индейцев национальные парки означали еще одну экспроприацию в пользу среднего класса белых поселенцев.

Один из самых разительных примеров такой экспроприации во имя "девственной природы" в американской истории - создание национального парка на Виргинских островах в 1956 г. Территория будущего парка была заселена мелкими земледельцами - потомками работавших на здешних плантациях рабов; по неформальному соглашению с землевладельцами они после освобождения продолжали жить на острове и вести самое примитивное хозяйство. После того как земля была скуплена Рокфеллерами и передана Службе национальных парков, новые законы о землепользовании были применены здесь по всей строгости, и большинство крестьян согнано с их участков (без компенсации). Что из этого вышло, Ольвиги описывают с изрядной долей иронии: "Для тех, кто незнаком с примитивным сельским хозяйством, этот ландшафт вполне мог показаться девственным и диким, что помогло скрыть тот факт, что весь остров был своего рода опытным участком, где под неусыпным наблюдением приживались экзотические виды флоры и фауны, привезенные из всех стран света.

Политика, проводившаяся Системой национальных парков, дала два результата: уничтожила местное сельское хозяйство и преобразовала ландшафт. В короткое время весь остров покрылся зарослями колючего кустарника... давным-давно завезенного сюда в качестве органической колючей проволоки: живые изгороди из него защищали усадьбы от рабов. Благодаря строгой охране заповедника и заботе невероятно размножились такие завезенные сюда животные, как мангусты и дикие обезьяны, уничтожив несколько местных видов... Однако до сих пор господствует теория, что благодаря какому-то экотеологическому чуду ландшафт острова со временем станет похож на тот девственный лес, который когда-то увидел Колумб"42.

Забавно, что единственные памятники прежнего культурного ландшафта острова, которые сохраняются Парковой Службой,- это развалины больших плантаторских домов. Как заключают Ольвиги, "то, что для одного общества (или класса) девственный рай, для другого - запущенный и заросший сорняками сад; что для одного дикая пустыня, для другого - ухоженный дом; для одного - манифест свободы, для другого - угнетение и подавление... Парки не лучше и не хуже того общества, которое их создает"43.

"По газонам не ходить"

История природоохранного движения в Америке богата и другими примерами, демонстрирующими его связь с классовыми интересами и взглядами. Питер Шмитт в своей книге "Назад к природе" рассказывает о движении за создание городских парков в конце XIX в. Для его президента Чарльза Элиота, выпускника юридического факультета Гарварда, "ландшафтные заповедники - это соборы современного мира", в то время как "для психологов типа Джозефа Ли или Генри Кертиса сельские ландшафты нужны только издерганным нервам баронов бизнеса и их клерков из среднего класса. Подобные люди не имеют права навязывать свои вкусы заводским рабочим и детям бедняков", которые, как доказано, предпочитают аттракционы и игровые площадки44.

"Эталоны природы"

Дискуссия по поводу национального парка на Виргинских островах может быть с таким же успехом отнесена и к советским заповедникам. На протяжении 20-х годов главным оправданием существования заповедников была теория биоценоза: считалось, что охраняемые участки представляют собой закрытые и саморегулирующие системы нетронутой девственной природы - "биоценозы". Они рассматривались как эталонные модели "здоровой" нормативной Природы, с которыми можно сравнивать природу, оскверненную человеческим вмешательством.

Однако правомерность подобного взгляда на биоценоз как на первичный структурный блок биосферы никогда не была доказана (и, кажется, в принципе недоказуема). Еще в 1933 г. великий эколог В.В. Станчинский заметил, что понятия биоценоза и экологической общности хотя и существуют почти полвека, остаются по-прежнему совершенно туманными и размытыми, каждый автор вкладывает в них свой смысл, а наука биоценология не получила удовлетворительного обоснования и определения45. Однако сам Станчинский по-прежнему стремился обнаружить в природе определенные уровни закономерной организации и порядка - системы - и, предостерегая экологическое сообщество от структурализма, формализма и неисторического или телеологического подхода, сам заявлял, что подобные системы совершенно "реальны", даже если их параметры одновременно существуют и не существуют46. И в конце концов он даже выступил в защиту заповедников как эталонов - пусть и относительных - девственной природы.

Я доказывал в свое время, что понятие "эталон" было мобилизовано советской биологической и природоохранной элитой ради достижения двух целей: 1) обосновать создание по всему СССР широкую сеть охраняемых территорий, подконтрольных только научной интеллигенции и никому больше и 2) помочь доказать, что распоряжаться эксплуатацией хрупких природных систем вправе лишь они как научные эксперты, и потому они должны иметь право вето в вопросах экономической политики. Желание создать подобные острова свободы и научной автономии вполне понятно и оправданно, если принять во внимание угрозу, которую коммунистическая система, особенно в конце 20х годов, представляла для природного и человеческого разнообразия. Однако научная интеллигенция пыталась добиться желаемого от имени науки, в то время как наука как раз не может дать твердого, научного обоснования теории биоценоза.

Заключение

В начале 50х годов Грант Макконнелл призвал к политическому обоснованию наших экологических и политических взглядов. Он указал на произвольность так благородно звучащей формулы Джиффорда Пинчота ("Наибольшее благо для наибольшего числа людей на наиболее долгий срок"), заметив, что все зависит от того, кто будет определять это благо. Ни один технократ не вправе определять, в чем состоит наибольшее благо, на основании секретной экспертизы или привилегированного знания. Решать, какому из различных взглядов на использование природы и людей отдать предпочтение, нужно политически, а не ссылаясь на привилегированное знание.

Однако не предполагает ли такое политическое обоснование безраздельное господство воли большинства? Не будут ли при этом проигнорированы жизненно важные интересы меньшинств? Было бы нечестно не признать наличия подобной опасности. Поэтому необходимо попытаться выработать приемлемую концепцию базовых прав человека, которые не вправе будет нарушать воля того или иного временного большинства, а такая попытка сама по себе есть длительный политический процесс, который начался совсем недавно.

Опасность, которую представляют собой приверженцы Вернадского или глубинной экологии, заключается в том, что все они аргументируют от привилегированного знания. "Мы знаем, что для вас на самом деле лучше, что вас спасет и исцелит",- заявляют они. Им одним ведомо подлинное различие между природной гармонией и хаосом, социальным здоровьем и разложением, чистотой и скверной, отчуждением и единством. Они не сознают, что их этические верования и политические взгляды - социальная конструкция; они абсолютизируют свои личные истины. Может быть, они и правы; но что, если нет...?

Поэтому если мы хотим сохранить максимум биотического и человеческого разнообразия для нас и будущих людей (и нелюдей), мы должны отдавать себе отчет в моральных и политических постулатах, которые мы выдвигаем. Не нужно забывать о том, что в мире, где существует больше одного фанатизма, в принципе невозможно мирное сосуществование.

Всякий фанатизм, включая экологический, есть продукт либо страха, либо материальной, культурной или духовной нищеты, поэтому мы должны неустанно трудиться, чтобы создать мир, в котором каждый из нас и все наши интересы будут равно уважаться. Этого мы никогда не достигнем, абсолютизируя индивидуальные истины.

Олдо Леопольд в своем завещании призвал к созданию нового мифа: мы должны начать мыслить так, "как мыслит гора"46. Он считает новый миф необходимым потому, что люди стали опасны, опасны и для самих себя, и для планеты, и только новый миф способен произвести достаточно глубокие поведенческие изменения в достаточно массовом масштабе, чтобы спасти нас в этой опасной ситуации47. Я же полагаю, что мифы зачастую куда опаснее тех ситуаций, от которых они призваны нас спасти. Нам нужно вырабатывать вкус к демифологизации. Нам нужно осознать наши потребности и наши ценности и взять на себя ответственность за них как за наши личные предпочтения. Только тогда мы будем в состоянии уважать предпочтения наших соседей по планете и находить с ними компромисс, и сможем рассчитывать на то же с их стороны.

Примечания

1Raymond Dominick. Nascent Environmental Protection in the Second Empire//Germ. Stud. Rev. 9 (1986). Р. 262.

2 Ibid. P. 264.

3 Ibid. P. 266-267.

4 Ibid. P. 267.

5 Ibid.

6 Ibid. P. 130.

7 Ibid. P. 267.

8 Цит. по: Raymond Dominick. The Nazis and the Nature Conservationists//Historian. 49 (1987). P. 512. Работы В.Г. Риля между 1935 и 1945 гг. переиздавались четыре раза.

9 Dominick. Nazis... P. 512.

10 Ibid. P. 515.

11 Ger Groening and Joachim WolschkeBalmahn. Politics, Planning and the Protection of Nature: Political Abuse of Early Ecological Ideas in Germany, 1933-45//Plann. Perspect. 2 (1987). P. 127.

12 Ibid.

13 Ibid. P. 129.

14 Ibid.

15 Ibid.

16 Ibid. P. 133.

17 Ibid. P. 135.

18 Ibid.

19 Ibid.

20 Ibid. P. 139.

21 Ibid. P. 140.

22 Dominick. Nazis... P. 516.

23 Ibid. P. 517.

24 Ibid. P. 518.

26 Ibid.

26 Ibid. Рудольф Гесс и Вальтер Дарре были последователями Рудольфа Штейнера, сторонниками его биодинамических (органических) сельскохозяйственных принципов. Штейнер, используя Антропософское общество, продвигал идею об агрикультуре, как о части большой планетарной органической системы. См. Anna Bramwell. Ecology in the Twentieth Century (New Haven and London: Yale University Press, 1989), chap. 10, esp. P. 205. Брэмвелл считает, что третья часть нацистских лидеров вышла из распространенного еще "до третьего рейха стремления к панарианской, не национальной идентичности "мягкого" восточного типа". Среди зеленых в Германии все еще наблюдается трещина между ориентированными на фермеров националистами и краснозелеными, ориентированными на международное использование недостаточных ресурсов.

Доминик утверждает, что Брэмвелл переоценивает стремление нацистских лидеров выполнять свои обязательства по охране природы. См. Nazis. P. 522, п. 57.

27 Dominick. Nazis... P. 527.

28 Donald Worster. Transformation of the Earth: Toward on Agroecological Perspective in History. In "A Round Table"//J. Amer. Hist. 76 (1990). P. 1096.

29 Richard White. Enviromental History, Ecology and Meaning//Ibid. P. 1116.

30 Samuel P. Hays. Conservation and the Gospel of Efficiency (Combridge, Mass., Harvard University Press, 1959). P. 265-267.

31 Ibid. P. 271.

32 Кутырев В. А. Утопическое и реальное в учении о ноосфере//Природа. 1990. № 11. С. 4.

33 Там же. С. 7. "Поэтому все космисты в конце концов приходят к идее нового человека - человека или чегото человекообразного, что не мешало бы дальнейшему прогрессу познания и техники".

34 См. мою неопубликованную статью "Пластичный человек; Максим Горький и ранние большевистские идеи гуманности в качестве Нового Божества", представленную на ежегодную конференцию (Гонолулу, 19 ноября, 1988 г.) Американской ассоциации за прогресс славистских исследований.

35 Кутырев В. А. Утопическое... С. 7.

36 Karen Fog Olvig and Kenneth Olvig. Unoderdevelopment and the Development of "Natural" Park Ideo!ogy.//Antipode, 11 2( 1979). P. 16-25, esp. P. 17-18.

37 Ibid. P. 19-20.

38 Ibid. P. 20.

39 Peter Schnitt. Back to Nature: The Arcadian Myth in Urban America (New York, Oxford University Press, 1969). P.156.

40 Ibid. P. 167.

41 Olvig and Olvig Underdevelopment... P. 16-25.

42 Ibid. P. 22.

43 Ibid. Р. 23.

44 Schmitt Back to Nature. P. 66-76.

45 Станчинский В. В. Доклад//Материалы первой Всесоюзной фаунистической конференции при АН СССР. Стенограмма отчета заседаний, тезисы докладов. 7-8 февраля 1932 г.//Архив Академии наук СССР. Фоид 1593 (И.И. Презент). Оп. 1. Ед. хр. 191. Л. 2-12.

46 Aldo Leopold. A Sand Country Almanac (New York, Oxford University Press, 1972). Великолепная биография Леопольда опубликована в: Susan h. FIader. Thinking like a Mauntain: Aldo Leopold and the Evolution of an Ecological Attitude toward Deer, Wolves, and Forests (Columbia, Mo.: University of Missouri Press, 1974).

47 См. также: Matt Gartmlli Four hegs Good, Two hegs Bad//Nat. Hist. Mag., 1976.

Перевод с англ. Т.Ю. Бородай

Вопросы философии. 1995, № 5. Печатается с сокращениями.